Розенкранц и Гильденстерн мертвы (1990), Стоппард Том «Розенкранц и Гильденстерн мертвы»
Просторный зал пуст. Всё покрыто толстым слоем пыли и белеющей на солнце паутиной: углы стен, дверных проёмов, даже потрёпанная временем сетка, касающаяся грязного пола. Кажется, комната до их непосредственного появления не существовала. Впрочем, это неудивительно. Привычно.
Гильденстерн, пройдя вдоль провисшей сетки, останавливается напротив Розенкранца. Шаги отлетают от стен комнаты гулким эхом. Розенкранц встаёт напротив Гильденстерна. Замок пуст и лишён всякой жизни. Всё так же, как и всегда.
— Сыграем? — с неприкрытым энтузиазмом спрашивает Розенкранц, сцепляя руки в замок.
— Во что? — наигранно-равнодушно отзывается Гильденстерн.
— Мы уже играем?
— А разве нет?
— А ты знаешь?
— А я должен?
Розенкранц напряжённо хмурит брови, с неподдельным усердием ища в голове хоть что-то, за что можно было бы зацепиться. Ещё секунда, и Гильденстерн выиграет первый раунд. Что он должен спросить? Что-то важное, вне всяких сомнений. Утро. Да, это точно было связано с утром. Ещё до того, как за ними послали. Тепло чужого — родного? близкого? — тела, тусклое осеннее солнце, мокрый поцелуй в губы. Отблеск золотистой серёжки в слабом свете, пробивающемся сквозь ставни. Розенкранц мечтательно улыбается, с надеждой наклоняясь вперёд:
— Ты помнишь?
— Что именно?
— То, что было утром.
Гильденстерн заинтересованно смотрит на него. Хитро ухмыляется, едва заметно кивая, и мягко выдыхает:
— Утверждение. Один-ноль.
Розенкранц обиженно поджимает губы, скрещивая руки на груди:
— Ты любишь меня?
— А ты думаешь иначе?
— Так любишь?
— Повторение. Два-ноль.
«Это нечестно!» — хочет воскликнуть Розенкранц, чувствуя себя уязвлённым, но вовремя останавливает самого себя. Ещё не время. Он выиграет, а потом обязательно спросит Гильденстерна вновь. Вне тесных рамок игры и глупых правил. И Гильденстерн — он в этом уверен — ответит честно.
— О чём ты думаешь?
— Ты обращаешься ко мне? — привычно парирует Гильденстерн, осторожно оглядываясь.
— Разве здесь есть кто-то ещё? — Розенкранц с наивным любопытством заглядывает ему за спину.
— Кроме нас двоих?
— В этой комнате?
— Или во всём мире?
Вот оно! Розенкранц победно улыбается и, легко щёлкнув пальцем по лбу Гильденстерна, громко объявляет:
— Вопрос вне логики! Два-один!
Гильденстерн смотрит на него несколько обеспокоенно, пристально щуря глаза. Начинает нервно расхаживать вдоль сетки, опасливо подходит к выходу в коридор. Удостоверяется в том, что они одни. Розенкранц терпеливо ждёт. Гильденстерн возвращается. Кладёт подрагивающие от волнения руки ему на плечи:
— Выйдешь за меня?
— Прямо сейчас? — удивляется Розенкранц, округляя глаза.
— Почему бы и нет?
— Разве не стоит подождать?
Гильденстерн печально выдыхает и опускает руки:
— Разве потом не будет поздно?
— Но не слишком ли рано сейчас?
— Нет.
Гильденстерн искренне взволнован. Сейчас не время. Может, место, но точно не время. Но Розенкранц ничего не может с собой поделать, ведь правила есть правила, так ведь?
— Утверждение. Два-два.
— Розенкранц.
«Утверждение. Два-три. Кон».
— Гильденстерн.
— Твой ответ?
Волнение неизбежно охватывает и Розенкранца. Гильденстерн неожиданно серьёзен, несмотря на некоторое смущение, и его выжидающий взгляд давит. В зале неестественно тихо. Розенкранц поспешно перешагивает пыльную сетку и неуклюже спотыкается. Падает вперёд, опасливо зажмурившись. Руки Гильденстерна — он уверен в том, что это именно он, а не кто-то чужой, ведь они одни, так? — с лёгкостью подхватывают его. Гильденстерн ободряюще улыбается. «Спасибо,» — хочет сказать Розенкранц, но не успевает пересилить собственное любопытство:
— Так значит, любишь?
— Да.
— Значит, и я скажу да.
Вот так просто. Гильденстерн любит Розенкранца. Розенкранц согласен выйти за Гильденстерна. Естественно? Инстинктивно. Розенкранц улыбается застенчиво, Гильденстерн — удовлетворённо. Так и должно быть. Может, стоило и вправду подождать, кокетливо потянуть интригу до самого конца, чтобы знание стало чем-то более ценным. Более весомым. А может, они всё сделали правильно. Сдержали обещание.
Розенкранц чуть наклоняется:
— Значит, ты не будешь против, если я тебя поцелую?
— Ничуть.